Четверг, 23.11.2017, 19:26
Приветствую Вас Гость RSS
YANGELLA
ГлавнаяЖУРНАЛ YANGELLAРегистрацияВход
Меню сайта
Категории раздела
Иcкусство и культура [45]
Личности и история [38]
Архитектура [3]
Дизайн и интерьер [4]
Психология, саморазвитие, мотивация [4]
Интернет и компьютеры [0]
Вокруг света [2]
Стиль и мода [15]
Красота и здоровье [3]
Ретроспективы [12]
Братья наши меньшие [3]
Арт-копилка [3]
Своими руками [0]
Всяко разно... [5]
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 1
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » 2009 » Октябрь » 24 » Лед и пламя адмирала Колчака (НАЧАЛО)
01:14
Лед и пламя адмирала Колчака (НАЧАЛО)

Лед и пламя адмирала Колчака

(НАЧАЛО)

 

 

Фото: RUE DES ARCHIVES/VOSTOCK PHOTO
 

Из письма Колчака сыну Ростиславу: «Дорогой милый мой Славушок… Я хотел, чтоб и ты пошел бы, когда вырастешь, по тому пути служения Родине, которым я шел всю свою жизнь. Читай военную историю и дела великих людей и учись по ним, как надо поступать – это единственный путь, чтобы стать полезным слугой Родины. Нет ничего выше Родины и служения Ей»

 

 

 

 

В лихолетья войн и революций отдельная человеческая жизнь сильно падает в цене. Кажется, что какие-то адские силы перемалывают людей, лишая их возможности сопротивляться. Александр Васильевич Колчак был одним из тех немногих, кто в самом тяжелом положении всегда оставался собой. «Ничто не дается даром, за все надо платить — и не уклоняться от уплаты», а «если что-нибудь страшно, надо идти навстречу — тогда не так страшно», — эти простые правила, когда-то сформулированные им в разговоре с Анной Тимиревой, позволили ему не превратиться в заложника судьбы ни в арктической пустыне, ни в тюремной камере.

 

В семье капитана Василия Ивановича Колчака 4 ноября 1874 года родился сын Александр. Небогатую и не особо знатную семью можно было считать типичной для служилого дворянства. Хотя, по семейному преданию, род восходил к турецкому военачальнику Илиасу-паше Колчаку, коменданту взятой русскими в 1740 году крепости Хотин, достоверно будущий Верховный правитель мог проследить свою родословную только до прадеда — украинского казака Лукьяна Колчака. Впрочем, нельзя не согласиться с известным историком Павлом Зыряновым, автором обстоятельной и интереснейшей биографии Колчака, что достаточно взглянуть на любую фотографию адмирала, чтобы убедиться: восточное происхождение — вряд ли только предание.

Отец Александра делал неспешную карьеру, представляя военно-морское ведомство на петербургском Обуховском заводе. Сына отдал учиться в классическую гимназию. Но — не сложилось, и уже через год Александр поступает в Морское училище, которое было основным поставщиком офицерских кадров для военного флота империи. Он учился упорно, почти фанатично (видимо, так делал в жизни все). В 1895 году молодой мичман отправился на крейсере «Рюрик» в дальнее путешествие — из Балтийского моря в Тихий океан с заходом во Владивосток и японские порты. Флот переживал в ту пору не лучшие времена. За внешним блеском и кажущейся мощью скрывалось множество проблем: чрезмерно бюрократизированное управление, недостатки стратегического планирования, техническая отсталость, рутинная подготовка офицеров и матросов, пропасть, простиравшаяся между теми и другими. Не случайно именно матросы стали позже, во время революционных потрясений 1905—1906 и 1917 годов, наиболее взрывоопасной частью вооруженных сил.

Отсутствие живого дела необычайно угнетало молодого Колчака. «На таких судах служат, но не живут, а мнение мое, что на судне надо жить, — настаивал он, — надо так обставить все дело, чтобы плавание на корабле было бы жизнью, а не одной службой, на которую каждый смотрит, как на нечто преходящее». Не ограничиваясь выполнением обязанностей вахтенного офицера, Колчак много занимается гидрологией и океанологией Тихого океана, обнаружив, как мало он изучен. Вернувшись с кораблем в Петербург, безрезультатно просится в команду знаменитого уже в ту пору вице-адмирала Степана Макарова, который собирался на ледоколе «Ермак» в первое полярное плавание. Подумывает даже об оставлении службы, мечтая отправиться то в Калифорнию, то на Англо-бурскую войну в Южную Африку (конечно, защищать независимость буров). Его внутреннее беспокойство — качество многих путешественников и первооткрывателей — резко контрастировало с полусонным состоянием русского морского офицерства (да и всей страны по большому счету).

Александр Колчак в кают-компании «Зари»

 

Арктическая легенда

 

 

Об этой загадочной земле толковали в России и царь, и псарь.
Ее миражные отроги маячили сквозь летние туманы и зимние бураны за краем глухоманных необитаемых островов Восточно-Сибирского моря. Впервые же эту марь увидел сибирский купец-промышленник Яков Санников еще в 1809 году. Именно с той поры эта неведомая и недоступная земля лишила покоя многих сильных духом и трезвых разумом людей. 

И в Москве, и в Питере не праздные мечтатели, а серьезные люди — штурманы, геологи, гидрографы — ломали головы над тем, как достичь заветных берегов. В бытность свою сам император Александр III не то в шутку, не то всерьез обронил как-то на очередном выпуске Морского корпуса: «Кто откроет эту землю-невидимку, тому и принадлежать будет. Дерзайте, мичмана!»

Но пока досужая публика недоумевала — чего ради? Да, впрочем, не только досужая... Мореплаватель Фердинанд Петрович Врангель также не скрывал своего удивления: «Разве нет задач более неотложных, более близких, требующих меньше затраты сил нравственных и физических, чем исследования безлюдных мертвых неприглядных областей вечного снега? Нужно ли оправдывать личные жертвы, приносимые людьми ради идеи: расширить круг человеческих знаний, стать властелином Земли...»

Впрочем, по крайней мере один резон в планируемой экспедиции все-таки был, хотя в него не посвящали ни репортеров, ни широкую публику. Это — уголь. Еще американский полярный исследователь Джордж Де-Лонг обнаружил на острове Беннетта залежи бурого угля. Русский геолог барон Эдуард Васильевич Толль предполагал, что третичные угленосные пласты острова Новая Сибирь простираются от острова Беннетта и дальше — до Земли Санникова, если, конечно, таковая существует. Хотя зачем было искать уголь так далеко, не возить же это черное топливо из Арктики? А делать этого было и не нужно. Суть заключалась в том, чтобы там его найти. Тогда суда, идущие из Архангельска во Владивосток Северным Морским путем, смогли бы пополнять запасы топлива как раз на середине великой трассы, идущей с Крайнего Севера на Дальний Восток, тем более что плавание паровых судов во льдах — это прежде всего двойной расход топлива. А если бы устроить на острове Беннетта или на Земле Санникова угольную станцию, то и броненосцы смогли бы попадать во Владивосток не вокруг Африки или по Цусимскому проливу, а кратчайшим и к тому же практически внутренним российским путем. Первым серьезным шагом в эту сторону и должна была стать Русская полярная экспедиция (РПЭ).

По высочайшему распоряжению императора Николая II Министерство финансов выделило на Полярную экспедицию 240 тысяч рублей — сумму по тому времени внушительную. Но денег никогда много не бывает, тем более что только за покупку и переоборудование шхуны в Норвегии надо было уплатить 60 тысяч рублей. Однако предприятие Толля вызвало в России такую волну энтузиазма, что многие ведомства, учреждения, да и просто состоятельные люди помогали экспедиционерам всем чем могли.

Что же касается государя императора, то ему Земля Санникова «досталась по наследству» — от отца, Александра III, крайне благоволившего господам изыскателям и жившего c постоянной думой о том, как сделать так, чтобы на этой, еще не открытой земле не взвился первым иностранный флаг. Об этом же болела душа и у патриарха отечественной географии Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского: «Недалеко уже то время, когда честь исследования... Земли Санникова будет предвосхищена скандинавами или американцами, тогда как исследование этой земли есть прямая обязанность России». Ему вторил Великий князь Константин Константинович, президент Академии наук и председатель Комиссии по подготовке Полярного похода: «Экспедиция на Санникову Землю была бы теперь особенно своевременна...»

...Первый серьезный удар судьбы молодому Колчаку пришлось пережить после того, как он обратился с просьбой к вице-адмиралу Степану Осиповичу Макарову. В военной гавани Кронштадта тогда уже стояли под парами готовые к отплытию на Шпицберген ледокол «Ермак» и военный транспорт «Бакан». На «Ермаке» уже развевался вице-адмиральский флаг Макарова. Именно он должен был вести экспедицию в Арктику, и именно к нему и явился объятый нетерпением лейтенант.
 
Степан Осипович смотрел на Колчака почти что ласково, очевидно, видя в этом лейтенанте с горящими глазами самого себя лет двадцать назад. Тем не менее ответ его был отрицательным. И тому было свое объяснение — не в его власти было сорвать военного офицера с боевого корабля, ведь пока будут оформляться все необходимые бумаги, «Ермак» уже давно снимется с якоря. С тем и вернулся лейтенант в отцовский дом в Петровском переулке. Василий Иванович как мог утешал сына, ссылаясь на то, что и так уж, несмотря на молодость, наплавался он вдосталь, а в числе прочего намекал на то, что давно пришла пора и своей семьей обзаводиться.

Колчак-старший, уйдя сначала в отставку, а затем и на пенсию, давно уже по земляческим каналам высмотрел для сына невесту. Софья Омирова — статная, красивая и не в меру серьезная выпускница Смольненского института благородных девиц, была дочерью покойного начальника каменец-подольской Казенной палаты, а в последние годы — круглой сиротой, зарабатывавшей на жизнь учительством.

Александр, как и большинство молодых людей, не любил, когда родители активно вмешиваются в личную жизнь, навязывая своих кандидаток в созидательниц семейного счастья. И тем не менее знакомство состоялось. Вопреки скептическим ожиданиям потенциального жениха Софья оказалась отнюдь не кисейной барышней, она была начисто лишена манерности столичных девиц, а собственный заработок придавал ей в жизни ту уверенность, которую Александр ценил как в себе, так и в других. Они на равных вели беседу, вольно или невольно экзаменуя друг друга на остроту ума, эрудицию, пристрастия. Софья приятно удивила его своей начитанностью и здравостью суждений, она в совершенстве владела английским, французским, немецким и чуть хуже итальянским, польским языками, превосходно музицировала, а также небезуспешно пробовала свои силы в живописи. Александр живо и с юмором рассказывал ей о морях и странах, в которых ему довелось побывать, о забавных случаях из корабельной жизни. Софье открывался совершенно неведомый мир, она слушала его с нескрываемым интересом и более того — с увлечением расспрашивала о том, что интересовало не всякого сослуживца. О Земле Санникова, о Южном полюсе, о пропавшей экспедиции лейтенанта Де-Лонга.

...Тем временем молодой лейтенант исправно нес службу на броненосце «Петропавловск», который в то время шел через Гибралтар и Суэц — в Порт-Артур. «Во время моего первого плавания, — вспоминал Колчак, — главная задача была чисто строевая на корабле, но, кроме того, я специально работал по океанографии и гидрологии. С этого времени я начал заниматься научными работами. Я готовился к южнополярной экспедиции, но занимался этим в свободное время; писал записки, изучал южнополярные страны. У меня была мечта найти Южный полюс...». Кстати, эти его записки высоко оценил адмирал Макаров, найдя эти труды замечательными, и даже представив их в 1899 году на рассмотрение Императорской Академии наук.

Во время одной из стоянок в Пирее лейтенанта Колчака разыскал барон Толль, следующий к Земле Санникова. «Совершенно неожиданно для себя, — сообщал Колчак, — я получил предложение барона Толля принять участие в организуемой Академией наук под его командованием северной полярной экспедиции в качестве гидролога. Мне было предложено кроме гидрологии принять на себя еще и должность второго магнитолога».

На все эти предложения Колчак ответил «да». Более того, он воспринял это бесспорно опасное предложение как счастливейший дар судьбы. Еще бы: идти туда, где не побывал еще никто, пробиваться сквозь льды и снега на шхуне, на собаках, на лыжах — да есть ли еще более достойное для мужчины дело!

Для всесторонней подготовки к поиску сибирской Атлантиды лейтенант Колчак был направлен в Главную физическую обсерваторию, где провел три месяца — это было время упорного постижения всевозможных геофизических таинств. Затем последовала стажировка в Норвегии, причем процесс этот проходил под руководством самого Фритьофа Нансена. Наконец, после всех необходимых подготовительных работ и связанных с ними формальностей шхуна «Заря» в июне 1900-го, снявшись с якоря, отправилась в опаснейшее и совершенно неведомое плавание. Никто не мог сказать, сколь долго продлится это путешествие, никто не знал, как в случае непредвиденных ситуаций можно помочь этим отчаянным храбрецам, а главное — где их искать, если понадобится эта помощь. Александра Колчака в то безнадежное плавание провожала невеста — Софья Омирова.

 «Колчак — не только лучший офицер, но он также с любовью предан своей гидрологии. Научная работа выполняется им с большой энергией, несмотря на трудности соединить обязанности морского офицера с деятельностью ученого» — так писал о нем руководитель экспедиции барон Толль. И это была сущая правда. «Не жалея живота своего», Колчак делал все, что было в его силах и даже сверх того. И все же, несмотря на все усилия, предпринимаемые каждым из двадцати членов экспедиции, в определенный момент стало ясно, что полярные льды не намерены позволить «Заре» идти дальше на север, к острову Беннетта, откуда барон Толль первоначально планировал совершить бросок на заветную Землю Санникова. Потеряв всякую надежду пробиться к островам на шхуне, Толль принял решение идти туда пешком. Взяв с собой трех спутников и оставив склад продовольствия на Новосибирских островах, он буквально растворился в заснеженной пустыне. Последним распоряжением, ставшим, как выяснилось позже, его последней волей, была просьба увезти «Зарю» в устье Лены, а также доставить в Петербург все собранные за время плавания материалы. Одержимый Толль, даже на краю гибели, пусть и неочевидной для него, думал только об одном — о том, что рано или поздно, но должна была быть подготовлена новая экспедиция...

Колчак выполнил последнюю волю Толля. В декабре 1902 года он, выбравшись, наконец, ценой неимоверных усилий из бескрайних ледяных просторов, сделал в Академии наук экстренный доклад о работе экспедиции, а главное — об отчаянном положении барона Толля. Это означало, что счет жизни, если барон со своими спутниками был еще жив, шел на сутки, в крайнем случае на недели. Сам же он, без всякого сомнения, уповал на лучшее — на то, что вся группа под предводительством барона Толля, добравшись до Земли Беннетта, сумела устроиться там на зимовку. Эту позицию разделял и адмирал Макаров, тут же вызвавшийся идти на поиски отважного барона. Но после того как были сопоставлены стоимость одного только угля с возможными сложностями зимовки большого судна во льдах, решение об отказе от поисковой экспедиции стало однозначным.

И тем не менее Колчак продолжал осаждать Академию наук просьбами о выделении ему минимальных средств для организации спасательной экспедиции и доказывать Ученому совету, что он в состоянии добраться до Земли Беннетта не на шхуне, которая бессильна перед льдами, а по разводьям на легкой шлюпке. Он планировал перетаскивать ее через полыньи между ледовыми полями. Все эти соображения подкреплялись такой верой в успех дела, такой непреклонной волей, сквозившей в каждом его слове, что Ученому совету пришлось сдаться и предоставить Колчаку полную свободу действий.

На следующий день, после того как было получено разрешение, Колчак выехал в Архангельск. Там он подобрал себе шестерых спутников — двух матросов и четырех мезенских добытчиков тюленей и вместе с ними отправился через Якутск и Верхоянск в стойбище, где его уже ожидал с партией в 160 ездовых собак ссыльный студент Московского университета Оленин. После этого они на собаках добрались к устью Лены, где стояла «Заря», сняли с нее вельбот, поставили его на нарты и потащили по льдам по направлению к Новосибирским островам.

Отнюдь не тщеславие двигало этими отважными людьми — они спешили на помощь, идя и днем, и ночью, то на веслах, то под парусом, лавировали между льдинами, невзирая на туман и снежные заносы. Полтора месяца в непросыхающей одежде, без горячей пищи, на одних сухарях и консервах. Не было в истории полярных путешествий такого плавания. 6 августа 1903-го вельбот, ведомый Колчаком, достиг Земли Беннета — безжизненной скалистой суши, считавшейся неприступной с моря. Мыс, на котором высадилась отважная семерка, Колчак назвал Преображенским, ибо 6 августа было днем Преображения Господня.

К несчастью, ничто не выдавало здесь следов присутствия барона Толля. А значит, надо было идти в глубь этой гибельной земли. Вскоре одним из экспедиционеров был замечен так называемый гурий — рукотворная горка камней, придавливавшая медвежью шкуру, потом был найден обломок весла, торчавшего из груды камней, а в камнях — бутылка, в которой находились листок с запиской Толля и план острова с помеченной на нем хижиной.
 
К ней шли уже не торопясь, спрямляя по возможности путь через лед бухты. В какой-то момент прихваченный летним солнцем ледяной покров разошелся и Колчак неожиданно для всех рухнул в образовавшуюся полынью с головой. Его, к счастью, вытащили, переодели и привели в чувства.

К хижине, сложенной из плавника и камней и крытой медвежьими шкурами, подходили с замиранием сердца, ожидая найти мертвых товарищей, но увидели одну пустоту, забитую лежалым снегом. Разгребли ее как могли, обнаружив лишь ящик с образцами пород, ненужные в дороге вещи и последнее письмо Толля — не жене, а президенту Академии наук. От этого письма и унылой хижины веяло такой безнадежностью, что у всех присутствующих невольно увлажнились глаза.

Но несмотря на это, нужно было узнать абсолютно точно, сумел ли добраться Толль до Новосибирских островов? Для этого и Колчак, и его спутники вынуждены были повторить свой немыслимый путь только в обратном направлении. Склад провизии, к которому пробивался Колчак в надежде отыскать следы пребывания Толля, оказался никем не тронутым. И тут спасатели поняли, что им уже ничего не остается делать, как снять шапки и перекреститься, попросив Господа принять отважные души...

Спустя некоторое время, выждав на острове Котельном, когда замерзнет море, Колчак перешел по льду на материк в Устьянск, не потеряв при этом никого из своих спутников. Здесь Колчака ждал сюрприз: его встревоженная невеста, воспитанница Смольного института, утонченная Софья Омирова, не в силах усидеть в столице, примчалась навстречу жениху за Полярный круг. Так закончились обе полярные экспедиции, на которые лейтенант Колчак положил почти четыре года лучшей поры своей жизни. Лишь спустя несколько лет — уже после Русско-японской войны — он обобщил результаты своих изысканий в ставшей широко известной книге «Льды Карского и сибирских морей». Это гидрологическое исследование и по сию пору считается классическим. В 1928 году оно было переиздано американским Географическим обществом под названием «Проблемы полярных изысканий».

Этот труд никак нельзя назвать досужими записками путешественника или кабинетными изысканиями теоретика, он стал отражением живого опыта полярного морехода, положившего начало освоению пути, пролегавшему вдоль северных земель России. И все те, кто в дальнейшем шел за «Зарей» следом (а таковых было немало), так или иначе обращались именно к этой ледовой лоции лейтенанта Колчака, названного Колчаком-Полярным.

В феврале 1906 года после сделанного Колчаком доклада о ходе и итогах экспедиции Русское географическое общество присудило ему свою высшую награду — Большую Константиновскую медаль.

 Стоит сказать, что именем Колчака был назван открытый экспедицией Толля остров в Таймырском заливе Карского моря. (Правда, в советское время память об адмирале, конечно, старательно вымарывалась, а остров с 1937 года и до недавнего времени носил имя другого участника экспедиции — «простолюдина» Расторгуева.)

Следов гибели Толля не нашли, зато, надо думать, нашли для себя кое-что другое. Колчак, слушая в тесной поварне ссыльных, удивлялся стойкости и надежности этой незнакомой ему породы людей. Что он думал о них, не знаю, но только стал он потом сильно отличаться от прочих морских офицеров — был близок к Государственной думе и служил посредником между нею и Морским штабом. Правда, никогда не пошел он левей правых кадетов, но и таких во флоте не очень-то видывали.Преображение!

 

Флотоводец в болоте

 

Как ни краток был Колчак на предсмертном допросе, эту страницу своей жизни он рассказал довольно подробно. Притом заметьте: ни слова о тяготах пути (мы их знаем со слов других участников экспедиции - Бегичева и Бруснева), о своих заслугах, об острове, названном в его честь, 76° с.ш., 97° в.д.), зато вспомнил мыс Преображенский, не помянутый им даже в подробных отчетах. Именно там, на острове Беннетта, прочертилась его судьба, словно линия жизни на ладони. Он летел, ни себя, ни спутников не жалея, впрягался в сани, кормил, не страшась голода, собак консервами, тонул в полынье — а нашел пустой сугроб. Он собрал об учителе все, что мог, и единственный из писавших увидел слабость версии неудачной охоты — а затем провозгласил ее же. Он храбро воевал, а вся война позорно провалилась. Он помог создать морской мозг империи, а она безмозгло рухнула, задавив свой флот. Не без его воли в первые часы войны был заминирован Финский залив, что обеспечило безопасность Петрограда от подавляюще сильного германского флота, — а мины потом оказались гибельны для его же политики: не дали Антанте поддержать генерала Юденича с моря.

К чести Колчака надо сказать, что он был несравненным мастером минного дела и еще в Арктике оказался очень полезным, когда дважды освобождал «Зарю» от ледового плена серией искусных взрывов. На новый, 1915 год он сумел заминировать выход из Данцигской бухты, подорвав таким образом несколько германских судов. Удалось это потому, что среди льдов немцы считали себя в безопасности. На допросе Колчак вспоминал: «В январе месяце там бывает масса льда, но у меня кое-какой опыт имелся». На Колчака обратили внимание, осенью он стал контр-адмиралом, а 28 июня 1916 года царь неожиданно, в обход правил старшинства и даже в секрете от августейшей супруги, произвел Колчака в вице-адмиралы и послал командовать Черноморским флотом.

Как ни странно, при всех своих научных и технических склонностях Колчак любил строевую службу и даже саму войну. В 1912 году ему захотелось «отдохнуть в обычной строевой службе» от работы в генштабе, а известие о начале войны не только было, по его воспоминаниям, встречено штабом Балтфлота с радостью, но «и вообще начало войны было одним из самых счастливых и лучших дней моей жизни». Не думаю, чтобы в этом он нашел сочувствие хоть у кого-нибудь из своих полярных друзей и с началом войны все контакты с ними порвались.

Возглавив летом 1916 года Черноморский флот, он сумел внушить немцам страх и русским уважение — а свои лее матросы вынудили его в мае 1917 года покинуть флот. Правда, нашлись на флоте и приверженцы адмирала — Матросский Адмирала Колчака батальон внушал ужас красным в 1919 году на Урале, но это ничего изменить не могло. Он собрал из осколков империи государство, думая избежать всех ошибок предшественников, а оно развалилось за год, не без содействия грубейших ошибок самого адмирала. Чтобы золотой запас бывшей империи не достался красным, Колчак не уехал вместе со своим правительством из Омска в Иркутск, предпочтя прикрывать «золотой эшелон» собственным поездом, — а в результате достался большевикам сам вместе с золотом. Впрочем, нет, сперва 10 дней везли его вместе со штабом в отдельном вагоне повстанцы, и можно было уйти, а он не ушел — в вагоне оставалась давняя любовь, переводчица Аннушка Тимирёва. Но этим он лишь загубил ее жизнь — уходя к ангарской проруби, оставил ее в тюрьме (даже свиданья перед расстрелом не дали!). Что мог он вспомнить с гордостью в иркутской тюрьме? Только мыс Преображенский — собственноручно подписанный на карте бело-черный утес.

Годы, когда Колчак вырос как личность, были отмечены полной верой интеллигенции в прогресс, любые шаги к которому, даже безумные, ценились много выше отдельных судеб. (Толль был одним из многих, кто убил себя и спутников ради «прогресса знаний», и общество сочло их героями, достойными подражания.) Вскоре эта философия явилась миру в самой страшной форме. Считалось, что «прогрессивное» меньшинство вправе навязывать волю «отсталому» большинству. Горстка офицеров-реформаторов могла, естественно, считать этим меньшинством себя, а принадлежавший к ней Колчак к тому же полагал, что обществом правит «закон глупости чисел», согласно которому «решение двух людей всегда хуже одного, трех — хуже двух и т. д.». Будучи уверен, что Бог призвал его спасти «великую и неделимую Россию», он и вправду полагал, что все должны исполнять его волю.

Себе лично он ничего не искал, сам жесток не был, и в бедах белой Сибири его можно винить лишь в плане его политической близорукости, в желании отложить гражданские проблемы вплоть до военной победы над красными. Трехтысячный царский генералитет разделился тогда на три примерно равные группы: треть служила белым, треть красным, треть уклонилась. Колчак сперва уклонился — поступил на британскую службу, но был вскоре направлен в Сибирь; до августа 1919 года даже его охраной служил батальон англичан. Винить при этом Колчака в про-английской политике нелепо, скорее виноваты английские лидеры, которые помогли ему в ноябре 1918 года взять, кроме военного командования, гражданскую власть, ему непосильную.

Сибирь, когда Колчак приехал туда в сентябре 1918-го, была под властью атаманов — самовластных военачальников. Колчак объявил их своими генералами, не сделав попытки на деле подчинить себе, и этим погубил дело: их отказ выполнять боевые приказы свел на нет ранние успехи колчаковских регулярных войск, их самоуправство разрушило тыл, их грабежи и зверства породили море мятежей. В тылу красных тоже полыхали мятежи, но большевики всюду начинали с организации тыла (пусть и жестокой, но целенаправленной), тогда как белые вожди наивно полагали, что «тыл подождет».

Если захотеть, Колчака можно выставить и правым, и левым, и каким угодно. Достаточно приписать ему атаманские зверства или возврат уральскими помещиками своих земель — и портрет злодея готов. А можно наоборот — вспомнить про многопартийные выборы в городские думы Сибири, про высланных за границу (а не расстрелянных) эсеровских вождей (хотя ненавидел их адмирал больше, чем большевиков, у которых ценил государственное начало). Провозгласив отказ от всякой партийности, Колчак симпатизировал все-таки скорее кадетской программе, за что монархисты ненавидели его и пытались сбросить. Печать, профсоюзы, самоуправление, заводы, пашни жили при Колчаке все же лучше, чем у Деникина или у большевиков. Для правых он был чуть ли не Керенским, а у нас его выдают за монархиста. Он хотел, войдя в Москву, созвать Земский собор, но одобрял разгон большевиками Учредительного собрания, а бюрократию развел в Омске такую российскую, что вызвал ярость у союзников и у своих либералов. Почему так? Да потому, думаю, что остался «вспыльчивым идеалистом, полярным мечтателем и жизненным младенцем» — так аттестовал его омский военный министр барон Будберг.

А ведь Колчак был умен, деловит, честен и храбр. Перед ним отворялись двери и расступались льды. Потому и жаль, что на мысу Преображенском нет памятника — больше его поставить негде. В любом другом месте памятник у кого-то вызовет радость, у кого-то бешенство, у кого-то иронию. И все будут по-своему правы.

А что же дальше? — спросит читатель. Как мог такой человек стать верховным правителем в Омске, ставленником Англии, известным как палач сибирских тружеников? Четкого ответа у меня нет — образ Колчака действительно раздваивается. Однако именно изнанка ледовой эпопеи, чуть приоткрытая выше, намечает между ними связь.

Без полярной молодости понять адмирала нельзя, а она фальсифицирована. Не будем винить тогдашних авторов — вспомним, что Колчаковна (так почтительно называли А. В. Тимирёву ее невольные лагерные подруги) до старости, до хрущевской поры промыкалась по тюрьмам и лагерям, что экспедиция, посетившая остров Беннетта в 1937 году, исчезла в ежовских лагерях почти вся, что отсидел 10 лет и Виттенбург. Скорее удивительно, что тот, кто очень хотел, находил способ помянуть одиозное имя, и я смог написать в 70-е годы очерк о Колчаке, хотя, работая тогда в биологическом институте, подумать не мог о спецхране или архиве. Доступного материала оказалось невпроворот, правда, собирать пришлось по крохам. Так что незнание нами своей истории нельзя оправдать одними внешними препонами.

 

(ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ)

Категория: Личности и история | Просмотров: 841 | Добавил: Гелла | Теги: Россия, общество, имена, Биографии, История, Культура | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Вход на сайт

Поиск

Календарь
«  Октябрь 2009  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031

Архив записей

Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • База знаний uCoz

  • Copyright MyCorp © 2017